honestas: (Default)

Я должен всем — вам, себе, Луке — минимум ещё одну песню.

Подчеркну отдельно, что никто из евангелистов — и даже дотошный Лука — не пишет о самом моменте воскресения. Даже допрос у Пилата — тоже не самая доступная вещь, полагаю — освещается, даже — тайные — переговоры того же Пилата и заседания Синедриона. Как воскрес Иисус — непонятно. Неясно. Тайна.

”Пред ними же и поставил себе жива, деньми четыредесятьми являяся им” — это да. Само обозначение события — присутствует: “Воскрес”. Но, кстати, не у Луки. Его источник, наверняка, опять Дева Мария, бывшая в числе мироносиц. (Кстати, любопытно, как эта группа женщин проходит через всё евангелие: сначала они упоминаются как благотворители, потом упоминается исцеление мужа одной из них, потом они стоят у креста, потом наблюдают погребение, а потом, опять поимённо перечислены, становятся первыми, кому сообщено о Воскресении.) Вот скажите, если бы евангелисты того времени писали бы действительно мистический текст, а не мемуары — упустили бы они возможность нарисовать сцену в духе пророка Иезекииля? (для танкистов: “Сыне человечь, оживут ли кости сия?”)

Эта несколько суховатая хроника убедительней ярких описаний.

И — ах! — до чего же мне нравится сюжет с путешествием в Эммаус! Я затрудняюсь выбрать между ним и иоанновской рыбалкой. Вообще, православные должны весёлые розыгрыши беречь до Пасхи, не тратить их на унылое 1 апреля. И шуточка с закинутыми сетями, которые потом не вытащить, и рыба на углях после вопроса: “Ребята! Поесть не найдётся?”, и, не побоюсь этого слова, самый настоящий троллинг: “Хм... О чём это вы спорите и печалитесь?” — всё это так человечно, по-доброму забавно. “Ты один, по ходу, такой: пришёл в Иерусалим и ничего не знаешь, что там было”, — обиженно заявляет ему Клеопа. “А что было-то?” — Христос сама наивность.

Ах, не горит ли сердце ваше, о, Лука и Клеопа? Тот, кто смог пройти сквозь капернаумскую толпу, как через августовскую пшеницу, лишь слегка раздвигая руками препятствие, и вас сейчас вводит в заблуждение, давая возможность поверить, не отнимая свободы до последнего.

Поверить в христово воскресение — не так-то просто: даже те, кто целительством и экзорцизмом зарабатывал себе на жизнь, нуждались в серьёзной вправке мозгов. Что и происходит.

Христос восстал от смерти, как от сна, и теперь мы знаем об этом, благодаря несколько насильно убеждённым апостолам. Великий пост кончился, наступили праздники.

Вот только в терминах нашего пути это означает едва пройденную четверть.

Нам остаётся пройти ещё три четверти пути.

Нить больно врезается в ноги, но всё, что мне остаётся — балансируя над бездной, ставить одну ногу впереди другой.

honestas: (Default)

Вот и сбылась мечта Ирода. Наконец-то встретился он с Иисусом, называемым Христом, и смог с точностью установить, что он и Иоанн — разные люди. Теперь он будет спать спокойней. Ещё и с Пилатом помирился. Вообще замечательно! Не беда, что из-за отсутствия у них обоих моральной чистоплотности и абсолютного запрета на определённые вещи умер человек. Это всё, конечно же, ерунда.

Но хватит подражать Остеру.

Какими бы страшными извергами Пилат с Иродом не были, они-то как раз сразу поняли, что галилейский проповедник никакого вреда, окромя пользы, принести не способен. Кто же виноват в случившемся?

Если бы в Иудее Iв. по Р.Х. существовало бы развитое гражданское общество, это ничего бы не изменило. Переизбрание Пилата до потери пульса не поменяло бы местами Варавву и Христа. Если мы не научимся маленьким, но очень важным вещам: не вестись на вбросы, проверять источники информации, думать, прежде чем делать, и думать прежде всего о человеке, каждом конкретном — то все так же погибнем, под этой колонной или под той, не так уж и важно.

Но я всё не о том. Устал.

”Крест твой, Господи, жизнь и заступление людям твоим есть” — поём мы на утрене Пятницы. Мне кажется, эти слова немного затёрлись. Here, I’ve fixed it: “Электрический стул твой, Господи, жизнь людям твоим есть”. Или так: “О, живоносная рабочая плоскость гильотины!” Пробирает? Мне для себя приходится время от времени приходится проводить такую дефибрилляцию, чтобы не потерять чувствительность, чтобы слова, которые я пишу здесь и озвучиваю в храме по Триоди, звучали искренне, не автоматически.

Вели же с Иисусом и ещё двоих. Видимо, этот факт был крайне важен для современников: Спасителя смешали с обычными уголовниками. Уже одно это, мне кажется, должно бы научить нас обходить любую светскую власть по очень широкому радиусу: когда-то однажды именно светские прозекуторы стояли за исполнением того приговора, за который нам уже почти две тысячи лет ужасно стыдно(должно быть, во всяком случае) как биологическому виду.

В том же, что сведения Луки о поведении рядом распятых отличаются от сведений других евангелистов, я не вижу большой проблемы. Как уже отмечалось ранее, Лука тесно общался с Богородицей, которая стояла ближе всех к страшной сцене. Разумеется, ей было лучше видно и слышно, и разумеется, она помнила, кто и как обращался с её возлюбленным сыном в последние часы.

Очень яркий подмеченный момент — возвращение горожан обратно в город от места казни. Они идут, ударяя себя в грудь. Вместо потехи получилось как-то ужасно неудобно, более того — прямо-таки чудовищно страшно.

У меня не хватает слов, чтобы здраво говорить о Пятнице, хоть я и знаю, что должен. Должен помнить, что Бог изначально не мог последовать за нами в смерти — и приобрёл это качество и, более того, воспользовался им. Должен помнить, что, чуждый мести, он воскресил в момент своей смерти мёртвых родных горожан — родных тех, кто только что осудил его. Должен помнить, как за всё нарастающим напряжением событий последовала — тишина. И глас хлада тонка.

Не устану благодарить Иосифа с Никодимом.

О том, о чём не смог сказать, умолчу сегодня. Умолчу, ибо плоть есмь человеча.

Буду тихо ждать христова гласа. Марию, между прочим, он назвал по имени.

honestas: (Никто)

Приближался праздник опресноков, называемый Пасхой. Ученики наверняка расслабились — уж конечно, в доме благоволящего к учителю ничего плохого случиться не может(кстати, интересно бы знать имя владельца Сионской горницы; кто он был? как сложилась в дальнейшем его судьба?), да и саддукеи со священством всё больше зубами скрипят, без какого-либо эффекта. Может, пронесёт?

И они дурачатся, и выясняют кто из них круче, и, разгорячённые немного вином, приветствуют речи Спасителя: “Вот, сейчас ты говоришь всё прямо, без всяких притч. Теперь-то мы тебе уж точно верим”. Ныне ли веруете?

Прямо в это усыплённое “Don't disturb me now, I can see the answers: 'till this evening is this morning, life is fine” Христос роняет страшные слова: “Вот хлеб. Это моё тело, которое отдаётся за вас. Делайте так в память обо мне.” Где-то на противоположном конце стола Филипп и Нафанаил оборвали тягучую песню рыбаков Галилеи, которую напевали вполголоса. Симон Зилот поперхнулся куском ягнятины. Иоанн забыл выдохнуть.

Вы только подумайте: в этом месте трапезы председящий должен предлагать сотрапезникам слова псалмов, повествующих об исходе евреев из Египта, а он? А он...

Меня поразил этот момент в нынешнее чтение. Что вы будете делать, когда вам подадут чашу со словами: “Эта чаша — новый завет моей кровью”? Напомню, старый завет был — “помажьте косяки дверей кровью агнца и ваши первенцы останутся жить, а сами вы сможете покинуть Египет”. Именно эти смыслы всплывали в голове каждого еврея, а уж тем более думающего и совестливого, какими наверняка были апостолы.

На праздничном пиру вместо ночной прохлады повеяло жаром открытой, отчаянно кровоточащей раны. Если уж хлеб был назван телом, то куски пасхального агнца уж точно приобрели привкус человечины — в воображении присутствовавших.

Что восприняли ученики из того огромного массива информации, который Иисус следом им вывалил на прощание — только он один и знает. Но вряд ли много: “Вот, у нас есть два ножа”, — отвечают они на явную метафору (и почему-то кажется, что это опять был Пётр). “Достаточно”, — в смысле, хватит. Довольно. Хватит огорчать Учителя.

А дальше начинается кошмар. Славянский текст сдержанно называет состояние Христа “подвигом”: “И быв в подвизе, прилежнее моляшеся”. В греческом стоит гораздо более значительное ἀγωνίᾳ. Конечно, это не та “агония”, которая предсмертные муки, это та ещё, древняя агония, слово, которым обозначали, скажем, схватку борцов на ринге или сшибку двух кавалеристов. Или просто битву не на жизнь, а на смерть. Но тем не менее.

Иисус был не только единородным, но и возлюбленным сыном, поэтому в своей смертной борьбе он не был оставлен до конца. Интересно, о чём они говорили — Иисус и ангел?

Это, кстати, и нам даёт надежду: если мы готовы идти до конца, выполняя выпавшее нам на долю, то поддержка не заставит слишком долго ждать. Никто не говорит, что будет легко, напротив, придётся потеть кровью. Но это будет возможно. Пусть едва-едва, но всё-таки — выполнимо.

Это была заметка в скобках, вернёмся, однако, к тексту.

Несмотря на последнее предупреждение, Иуда продолжает своё пике.

Несмотря на очевидное чудо, храмовая стража пленяет Христа.

Несмотря на страх, рассеявший остальных, Пётр — и Иоанн, как повествует он сам — идут за Христом.

Несмотря на предостережение, Пётр всё-таки отрекается. (Я говорил уже, что это — избыток конспирации? Вряд ли можно обвинять в трусости одного из тех двоих учеников, которые пошли вслед даже взятому под стражу Учителю).

Несмотря на отречение, Господь не лишает Петра своего взгляда. Плачь, Пётр, плачь. И мы с тобой будем плакать.

Храмовая стража издевается, первосвященники и старцы требуют чуда и мгновенного превращения Израиля в мировую державу, Кайафа рвёт на себе дорогой лён и не менее дорогую шерсть, осуждая Христа, я же, забившись от величия происходящего и одновременно от ужаса перед ним куда-то в щель между половицами, только и знаю, что кричать внутри себя: Господи, помилуй!

honestas: (Никто)

Что-то прям почти никто не снисходит до комментария, а я как раз более или менее с Лукой подружился.

Ну да ладно.

Вдовица сегодняшнего Евангелия будто вышла из одной из притч Спасителя: она как раз воплощает тот подвиг полной самоотдачи, о котором он часто говорит. Ну и заодно лишний раз указывает нам, что самое высокое пожертвование — пожертвование не от избытка, а с отрывом от себя. От избытка жертвует неправедный управитель, которому хозяйство не своё, и он, жертвуя, ничего не теряет, а, напротив, приобретает. Это помогает, не спорю, но подвиг вдовицы выше, и именно к нему нас в конечном итоге призывает Спаситель.

Наверняка на дорогие сосуды и изысканные украшения Храма Христу указали со словами, что без богачей-жертвователей такого достичь было бы невозможно. На это он вполне резонно замечает, что как бы они ни были украшены, всё равно ничего не устоит. Вообще нет ничего вечного из созданного людьми, Храм тут просто один из ряда. Хотя, конечно, именно эти слова стали последней каплей на собрании Синедриона. Вы не подумайте чего, разумеется, не эти слова, так другие стали бы.

А вот дальше Иисус пророчествует. Надо понимать, что для его собеседников такая форма изложения материала не была чем-то необычным. Все пророки так делали. Такое впечатление, что они просто наблюдали весь поток времени одновременно, без особого упорядочивания, и один стих пророчества мог относиться к одному моменту времени, а соседний — к совершенно другому. Пророчества — не чтобы их избежать или выполнить (хотя пророчество Ионы сбылось много позже из-за покаяния объектов этого пророчества), пророчества — не чтобы выбрать себе будущее, пророчества — чтобы ориентироваться в настоящем. Когда оно случается, мы понимаем, что это оно.

Так и здесь: разрушение Храма, разорение Иудеи, второе пришествие, предконечная взаимоненависть — всё вместе. Лишь увидев это свершившимся, мы поймём, что это были листья.

”Смотрите, не ужасайтесь. Подобает этому быть.” Надо только бдеть и следить за собой, постоянно будучи готовым к страшной и желанной Встрече, как японцы к землетрясениям.

Готов ли я умереть сегодня? Готов ли я ко второму пришествию вместо пасхальной службы?

honestas: (Никто)

Вот мы и добрались до того момента, до той недели, в которую Иисус целенаправленно низводит и курощает иерусалимский истеблишмент.

Ах, эти игры в “я знаю, что ты знаешь, что я знаю”! “С небес спустилось Иоанново крещение или человеческие выдумки это?” — вопрошает Господь иудеев. А они показывают, что за две тысячи лет ничегошеньки-то и не изменилось, и всё так же люди боятся потерять лицо больше, чем сказать глупость — и всё равно потерять лицо. Всё, что угодно, лишь бы не признавать свои ошибки. А если вспомнить, что мёртвые не смеются... Какие открываются возможности!

Всё же, вариант повествования, в котором приговор над злыми виноградарями произносят сами фарисеи, мне нравится больше, и я позволю себе слегка поспорить с евангелистом по поводу того, что точнее и правильнее, и меня в этом поддержит Матфей.

А знаменитое, избитое, изъезженное “Кесарево — кесарю”, звучащее в этой главе, мне отчаянно не хочется понимать так, как нам рекомендуют пользующие Церковь и получающие от такого использования извращённое удовольствие члены этой Церкви. Кесарю — цату с евойной рожей, коея эфиопский вид и зрети не хотим, ни же помнити. Богу — сердце, душу, жизнь, самое дорогое. Разумеется, Христос не призывает своих последователей к мятежу, открытому или нет. Христиане просто в другом пространстве. Кесарь остался в плоскости, упёршись в черту, не в силах её преодолеть. Объёмное пространство христианства не имеет границ.

Ну и напоследок, чтобы добить книжников, Иисус идёт в наступление и вместо скучной задачки человеческих крючкотворцев предлагает им померяться силой с собственной трансцедентностью. Вот уж где привычных измерений не хватает, чтобы схватить явление во всей его полноте!

Мы так уверены в своей логике — а что, если она тоже деформируется в близости бесконечно полного Божественного разума, как привычная геометрия перестаёт работать вблизи чёрной дыры?

honestas: (Никто)

Сегодня мы в очередной раз вспоминаем, как Христос вошёл в предпасхальный Иерусалим, словно кусочек мела в перегретый дистиллят. Событие само по себе такой величины, что все частности будто стираются. Интересно, что синоптики не пишут о лазаревом воскрешении. Возможно, они не видели такой явной причинно-следственной цепочки, какую выделил Иоанн. Наверное, они исходили из того, что Господь своими действиями в целом не оставил никому из иудеев возможности сохранять нейтралитет: тот, кто не с ним, тот наверняка против него.

Ученики чувствуют большое воодушевление — вернее, бурлит адреналин. Вспомним, как Фома, по свидетельству Иоанна, отнёсся к путешествию в Вифанию: “Пойдём, и умрём с ним там!” Так что для встречающих иерусалимлян, конечно, всё выглядело довольно позитивно, а вот сами Двенадцать, мне кажется, были в таком состоянии, когда страшно до ужаса, но надо, поэтому прёшь на адреналине вперёд. И шутки чересчур жёсткие и немного деланные. И любая мелочь вызывает истеричный смех. И все говорят чуть громче, чем это на самом деле нужно. И любая эмоция чёткая, резкая, нарочитая. И краски мира вокруг ярки, а об очертания можно порезаться, словно реальность стала одним большим HDR-кадром.

Спаситель входит в Иерусалим верхом на осле. В наше время он воспользовался бы новеньким логанчиком. А все ожидали, что он приедет на Майбахе.

Отмечу также — пока не ушёл безвозвратно вперёд по тексту — неназванных благотворителей, которые снабдили Христа транспортным средством. Это хорошо согласуется с концепциями Павла, что в Церкви одни пророки, другие учители, третьи благотворители, каждому свой дар, каждому свой путь, но цель одна.

Войдя в город, Иисус выражает глубокое сожаление о том, что полного контакта с иудеями так и не случилось. Он пришёл потушить пожар, спасти всех, но глупые дети забились по углам и задыхаются, не идя на зов Спасителя. Приходится собирать остатки, кого есть, жалкий процент. Жалко остальных.

Ещё один важный момент в этом месте — теодицея. Если всё-всё-всё на свете случается исключительно по прямому Божественному произволению, то тогда слёзы Иисуса над Иерусалимом выглядят несколько, хм... мде. Да не будет, братие! Хрупкая, ажурная конструкция событий, которая сделала возможным приход в наш мир Христа, несомненно включала в себя возможность нового Исхода. Другое дело, что проникнуть силой сквозь лёд человеческих сердец Господь не в состоянии. За всю историю человечества нашлось лишь весьма ограниченное количество слабых точек, которые позволили хоть как-то взломать нашу бронированную защиту от нашего Творца. К сожалению, люди не выбрали сценарий, при котором эти точки размножаются лавинообразно. Люди выбрали другое.

Вообще, можно задать очень интересный вопрос: а что есть благо? Отсутствие ли это страданий? Если так, то проще было бы долбануть Адама с Евой Пречистой Молнией и попробовать ещё разок, заново. И потом, вспомните: всегда ли отсутствие страданий — благо(воспользуемся на секунду наивным пониманием термина)? Когда вы выговариваете ребёнку за проступок, стараясь пробудить в нём совесть — а значит, и муки этой совести — вы заставляете его страдать. Но благо ли это — быть с живой совестью?

Благо — наличие ли это бескрайнего наслаждения? Но тогда не кажется ли вам, други, что Бог в этом случае превращается в этакого драг-дилера?

Соответствие действий творящего благо нашим собственным интересам? А в чём наш глобальный, человеческий интерес? Всё-таки, страдание и наслаждение — это не “что”, это “как”, они вряд ли могут быть целью. Однако, никакое развитие и никакое усложнение структуры не может быть целью, если только мы не поставим куда-нибудь в этом мире Бога: иначе оно обречено истлеть рано или поздно. Вся торговля мнасами бессмысленна, если царь никогда не вернётся. Что же тогда, что?

А? Э-э!

Разумеется, я не буду никого вводить в заблуждение, говоря, будто знаю правильный ответ. Тем не менее, мне кажется, что суть блага — в соответствии. Нам нравятся какие-то произведения искусства, нас волнует поэзия и приподнимает от земли музыка — почему? Почему мы любим быстрое, плавное, сильное? Почему мы — все! — так помешаны на совершенстве?

Это тоска по дому, я считаю. Господь вышел в мир, чтобы позвать своих детей домой: он уже накрыл стол.

Иудеи вот не пошли. А мы? Продолжим играть в самостоятельность и самодостаточность?

honestas: (Default)

В последнее время я часто возвращаюсь к словам Спасителя: “Если кто хочет душу свою спасти, то погубит её. А кто погубит душу свою ради Меня и Евангелия — тот спасёт её.” Всё же, я расположен понимать значение слова "душа" глубже, чем просто как синоним слову “жизнь”. Разумеется, “губить душу” — это не в смысле христианской морали губить. Ни в коем случае.

В моём понимании это высказывание прочно связано с левой щекой и вторым поприщем: большое искушение есть закрыться железным занавесом от всех, держа нерушимый нейтралитет со всеми, независимо ни от чего. Христос показывает собственным примером путь человека, который идёт по жизни с сердцем нараспашку в пробитой насквозь груди, открытый любому — как впавшему в наивность Захарии, так и злобным сплетникам за спиной у него же.

Притча о непопулярном кандидате на царство — в те же ворота: данный нам мнас, он же — талант, бесполезно прятать в тряпице, не за тем он дан.

Поступок Закхея предстаёт совсем в другом свете, если вспомнить, что он вряд ли был моложавым сорванцом, скорее напротив: седеющим, но ещё крепким мужичком, довольно почтенным в некоторых кругах, хоть и презираемый народом. Вот вы можете представить Абрамовича, влезающего на яблоню, чтобы получше разглядеть крестный ход? Или кто там у нас невысокий? Ну или хотя бы главу городского управления налоговой полиции? А Закхей, между прочим, замещал именно эту должность.

А потом он ещё и встаёт на своём собственном приёме и обещает половину имения просто отдать нищим, а обиженным возместить четверицей. Возникает вопрос: а ему-то что после этого останется от имения? И это всё буквально сразу после того, как некий благочестивый князь ушёл опечаленный, не в силах отказаться от своего богатства.

Закхей рвёт сердце своё, не щадит свою душу — и тем спасает её. Рвёт, когда подставляется под насмешливые указующие персты уличных мальчишек Иерихона. Рвёт, когда, опьянённый близостью Христа, даёт весьма жёсткие обеты перед всеми, определённо теряя свой авторитет строгого и безжалостного сборщика. Ни рассудительности, ни меры у человека, надо же. Рвёт, когда отказывается от такого богатства, явно бывшего до этого его утешением.

Притча о мнас, мне кажется, ещё и о самом Христе. Он “тратит” свои дары направо и налево, приобретая ими, однако, человеческие души. Если бы он всё свернул в тряпочку в натужном желании сохранить всё “как было”, он не был бы Сыном своего Отца.

Ну и да, сребролюбивость книжников и фарисеев нам уже подчёркивали. Закхей после своих слов — на пороге умножения имеющихся у него (и на данный момент — неважно, как приобретённых) мнас путём превращения их в некрадомое богатство. Сребролюбивые фарисеи могут при некоторых раскладах потерять и то, что они почитали имеющимся у себя: в смерти количество металла в карманах покойного означает что-нибудь только в том случае, если труп приходится вытаскивать из воды.

Подчеркну — в который раз! — напоследок, что нет ценза на размер прибыли от выданного мнас. Есть ценз на её наличие.

Налог на недобавленную стоимость.

honestas: (Никто)

До меня постепенно начинает доходить, что же хотел сказать наш богоглаголивый автор в целом. Иоанн был весь мысль, и концепция, и действие. Лука — это нравственные шаблоны. Их несколько (вообще, не уверен в счётности этого множества — скорее, оно кусочно-непрерывное) — под разные фигуры душ. Есть самый простой — скажем, модель побитого из притчи о добром самарянине. Есть посложнее. Есть совсем сложный — идеал Нагорной проповеди, то, как сам Христос ведёт себя. Кто-то приносит урожай сам-тридцать, кто-то — сам-шестьдесят, а кто-то — сам-сто.

В чём главное свойство ребёнка? Мне кажется, в том, что он растёт и постоянно стремится к новому. Поэтому, конечно, тот не принесёт никогда тридцать, кто не хочет отдавать шестьдесят.

Хотя, говоря по совести, что-то мне как-то боязно становится фразы Спасителя про детей, которым нужно уподобиться в своём стремлении войти в Царство Божие. Практика подсказывает, что где-то по дороге в рай находится подстава, то есть, извините, награда за хорошо сделанную работу, а именно — более сложная работа.

Или вот, приходит князь некий и просит билет в один конец до вечной жизни.(А вот я тут замечу, что ему сначала предлагается костюмчик поменьше, а когда он заявляет, что вырос уже из этой панамки — тогда предлагают размерчик побольше.) Сколько стоит билет? А самое дорогое, что у вас есть, столько и стоит. Богатство — всего лишь самый распространённый тип самого дорого, отнюдь не единственный. Да-да, вот прямо так — взять и отдать.

Я вне всяких сомнений капитанствую, однако ни за что нельзя зацепиться, продолжая держать руку на орале, пашущем борозду по узкому пути через тесные врата. Обязательно встанет выбор – и лучше раньше, чем позже — между этим самым дорогим и Христом. Правильное поведение — немедленно бросить бяку и топать дальше. У упорствующих бяка выдирается из рук, иногда с мясом. Сильно упорствующим остаётся бяка и пустой дом, в котором нет и не будет Христа.

В этом правиле (правиле не в смысле закона, а в смысле “так оно случается”) тоже есть подстава, но инвертированная: оставленный на n-ном повороте горной дороги рюкзак встретится нам на n+1-м повороте. Совсем такой же, как прежний, только вещи внутри все новые, а тушёнка — непочатая.

Надо только поверить. Поверить той верой, которой верит своим фанатам певец, бросаясь со сцены в их объятия. Нет, это не безопасно. Нет, никаких гарантий дано не будет.

Кроме, быть может, одной: сам ловящий нас прыгающих когда-то тоже нырнул со сцены. И его никто не поймал. Даже напротив: его оплевали и затоптали.

Ну и, кто не читал наш прошлый выпуск, напомню: всегда полезно крикнуть: “Сыне Давидов, помилуй мя!” — n+1 раз, если n раз уже было крикнуто. Большая вероятность, конечно, что ответом на это будет: “Хорошо. Стань помилованным”, — но, как я уже тоже отмечал, почему-то приказы аналогичного содержания самому себе не работают.

Слабо ли нам вслепую и в боевой маскировке иерусалимской уличной грязью совершить марш-бросок до Силоама?

honestas: (Default)

Две сегодняшние притчи не зря идут одна за другой. В первой Спаситель советует нам упорствовать в молитве, что бы ни происходило. Во второй — советует, о чём именно молиться.

Меня несколько смутила просьба вдовы “отомстить”, и я пошёл читать оригинал и соседние переводы. Результат получился интересный. Выходит, ἐκδικῆσαι — это в самом деле “мстить”, только оно употребляется после слова “судить”(κρίνεις καὶ ἐκδικεῖς τὸ αἷμα, “судишь и отмстишь нашу кровь”). То есть, требовалось не рассудить дело в пользу вдовы — вероятно, оно и было так рассуждено — требовалось привести в исполнение решение суда. Не претендую, впрочем, на глубину экспертизы — результаты не такие однозначные, как иногда бывает.

Вообще, эта притча — один в один друг, просящий в полночь куска хлеба.

О следующей притче тоже было написано и сказано столько, что мне прямо-таки боязно браться за неё самому. Поэтому особенно распространяться не буду.

Отдельно отмечу только тот момент, что ныне расплодилось в Церкви множество товарищей, обчитавшихся не то Добротолюбия не с того конца, не то каких-то руководств для игуменов обители Неусыпающих — в общем, “смирятелей” и “смирителей”. Сии почитают себя уж не знаю, кем, но к прочим относятся подчёркнуто грубо и как бы вырабатывая “смирение” у своих жертв. Потыкать бы их хорошенько в кованый переплёт напрестольного Евангелия носом. Раза три. Интенсивно. Каждого.

Ох.

Что до мытаря, то он молится о милости Божией для себя — и прав в этом. Решение уже принято в его пользу, но Господь медлит привести его в исполнение — не потому, что сам себя не боится и плевать хотел на всех фарисеев мира, конечно, но чтобы испытать веру мытаря.

Ну и опять здесь явственно демонстрируется, что производная праведности по времени гораздо важнее самой праведности. Тот, кто остановился — замёрз и умер.

"Блюди убо, душе моя, не сном отяготися, да не смерти предана будеши...”

honestas: (Тигра)

По поводу смирения, ложно понимаемого как бесхребетность, имею аргументированно возразить следующее: “Аще согрешит к тебе брат твой, запрети ему”. Я прошу оценить тонкое различие: не “снеси молчаливо”, но и не “отомсти оком за око”. Запрети. Я знаю, что это “ложный друг переводчика”, но в Евангелии есть хороший пример такого запрещения: запрещение погоде топить лодку с апостолами. “Умолкни, перестань!”, — говорит Христос расшалившемуся озеру, что вполне годится и для ближнего.

Что есть вера? Не есть ли это отсутствие удивления? Иначе почему бы Спаситель сразу после нестандартного агрономического совета говорит о рабе, который, отпахав, приходит и служит господину, не требуя за это дополнительной похвалы? Эти три — вера, смирение и кротость — кажутся мне связанными вместе в тугой пучок. Лишь смиренный в состоянии принять то, что течёт ему навстречу в потоке времени. Чтобы принять это, нужна вера, которая есть, в частности, доверие Богу, который не даст нас в обиду, если что, но и скучать не позволит. Дух же смиренного кроток, ибо невозмутим ничем внешним, ибо внешнее воспринимается как ещё один спортивный барьер в забеге с препятствиями.

История о десяти прокажённых не так проста, как кажется на первый взгляд. Господь очищает всех десятерых, посылая их к (иудейским) священникам. Натурально, все десять поворачиваются и идут в указанном направлении. Внимание, вопрос, однако: самарянин-то куда намылился? Что ему до иудеев? И тем не менее, он, не рассуждая, идёт. Лишь заметив, что исцелён, он, очевидно, приходит в себя и понимает, что для него дальнейшее путешествие не имеет смысла.

Прокажённым не надо было идти ни к каким священникам на самом-то деле, всего лишь вернуться и поблагодарить. Христианину не надо рисовать пентаграммы и ломать шею чёрному петуху для обретения дополнительного мистического опыта: царство Божие для него наступает ровно с того момента, как он обретает смирение, и находится внутри него, как закваска в тесте.

Что, конечно, не отменяет того факта, что однажды — any day now! — молнией блеснёт с неба Сын Человеческий и, как падальщики к трупу, соберутся к нему все концы земли.

Ей, гряди, Господи Иисусе!

honestas: (Никто)

Притча о богатом и Лазаре — это теорема. Господь озвучивает её, а потом доказывает. “Если Моисея и пророков не слушают, то и если кто от мёртвых воскреснет, не возымеют веры”. Вот и он — честно умер, воскрес, а упорствующие всё равно остались.

Ещё хотелось бы остановиться на видимом немилосердии Авраама. Пропасть-то действительно непреодолимая, и строит её именно богатый. Все эти слова о тьме кромешной и о “не знаю вас” — это же не просто так. Не потому ли нас об этом так предупреждают, что там тоже нужна вера и доверие? Мне кажется, нет никакого ада в терминах котлов, сковородок и кипящей смолы. Просто нынешнее закончится, как заканчивается рано или поздно рок-концерт. Музыканты, собрав инструменты, уйдут со сцены. Свет погаснет. А все те, кто свободен, кому не нужен Бог, чтобы поклоняться, кто горд одним именем — Человек, останутся. Все те, кто думает исключительно своей головой и не переносит никаких глупостей. Никаких глупостей и не будет. Они слишком много принимали за данность, а ведь между тем музыканты не обязаны играть вечно. Всё сущее истлеет, но маленькая проблемка в том, что быть человеком — это в самом деле очень много. Это означает, в частности, богоравное бессмертие. Эти свободные что, в самом деле думали, что их кто-то будет упрашивать? Что ангелы выбегут из ворот Небесного града, будут звать и плакать, и тогда, может быть — может быть! — они высочайше соблагоизволят присоединиться к этой толпе с промытыми мозгами, ко всей этой фофудье?

Но нет. Свободная воля и свободный выбор означают действительно ровно то, что означают.

Шоу мудрых дев must go on, а вот полностью свободным от всего останутся только воспоминания об уже ушедшем. Будет ли гореть тело воспоминанием о распавшемся на кварки костюме от Бриони? Будет ли сохнуть язык по “Вдове Клико”? Будут ли неудовлетворённые желания грызть не привыкшую к воздержанию душу? Будут ли мысли лезть назойливыми тараканами в непривыкшую к тишине голову?

Богатый сообщает нам, что да.

Не кажется ли вам такая “свобода” насмешкой над самой идеей свободы?

honestas: (Daria)

А вот говорили, что лёгкое евангелие. Что для всех. Что сразу понятно. Ну конечно, да. Почти везде. За исключением множества точек меры нуль, как же.

Притча о неправедном управителе, мне кажется, имеет явно не одно измерение — и меньше всего то плоское, социально близкое кесарю. С отвращением читал вчера, как какой-то протестант с оханьем и ужимками подходил, прихрамывая, к этой священной мамоне, к которой, разумеется, возможно только уважительное отношение, потому что невозможно — ах, ах! — чтобы действия управителя в самом деле были оправданы. Откуда-то появилась даже версия, что на самом-то деле должники и должны были столько, сколько написали во втором писании, а вот управитель своими действиями только восстанавливал справедливость.

Тьфу!

Не то чтобы я считал лично для себя возможным растрату вверенных мне активов, но уделять столько внимания тому, что ещё более тленно, чем даже покупаемое этими активами — ...

Самым естественным образом, кстати, притча ложится на ситуацию священника, кающегося грешника и Номоканон. “Сколько ты должен быть в отлучении по Василию Великому? Три года? Садись скоро и пиши: месяц!”.

Но буквальное и — по моему разумению, целевое — понимание притчи находится где-то там же, в кругах благословенного недеяния и подражания воде, не имеющей формы, но сокрушающей скалы. Любой достаток — это неправедное богатство, неправедное в смысле — невечное, прах и тля. А также детские бирюльки. Как бы ни оберегал человек свою кубышку, от лучшего медвежатника — смерти — ему не уберечься. А может, это и есть тот “господин”, который “требует отчёта”?

Прав ли был управитель? Абсолютно! В ситуации, в которой он находился, это был самый правильный выход из положения. И да, с этой точки зрения Господь одобряет его действия. А фарисеи слушают это и сильно напрягаются. (Почему, кстати, этот факт ускользнул от толкователей этой притчи в ключе превращения управителя в “хорошенького” и более не лихоимца?)

Как бы то ни было, “туне приясте — туне дадите”: кто не прилагает сердца текущему богатству, того уподоблю я сообразительному управляющему из притчи. “Не можете работать Богу и мамоне”, потому что из двоих можно любить только одного, а второй получит лишь нерадение. Нерадивыми рабами мамоне и призывает нас быть Господь, поскольку в мире, где все играют в эти игрушки, мы не сможем быть свободны от этой зависимости абсолютно, но можем саботировать эти работы по мере сил, творить бессмысленные — с точки зрения сынов века сего — глупости, раздавая полной рукой, прощая долги, помогая тем, кто не может отплатить, да и в целом не особо заморачиваясь по поводу красивых бумажечек и блестящих железячек, не говоря уже о непонятных циферках на мониторах.


PS: Никто не комментит, и я начинаю озорничать немного.

honestas: (Никто)

Говорю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.

Фраза просто волшебная. Толкованием, мне кажется, её можно только испортить. Суть-то, конечно, в том, что фарисеи, кивающие на этих ваших мерзких налоговиков, сами имеют функцию праведности того же порядка малости. Перед лицом бесконечного Бога, в начале пути к необъятному совершенству большой разницы между фарисеем и мытарем, вообще говоря, нет. Да вообще никакой нет. Гораздо важнее производная от праведности по времени, скорость и направление изменения этой самой праведности. Поэтому осознающие, что им есть, куда стремиться, грешники, гораздо ценнее застывших в своей законной чистоте фарисеев.

А притча о блудном сыне, звучащая как завершающий аккорд после притч о потерянной овце и завалившейся куда-то драхме, хоть и нравится мне безумно целиком (ах, эти чисто языковые красивости “колико наемникомъ отца моего избываютъ хлебы, азъ же гладомъ гиблю”, “мертвъ бе и оживе, и изгиблъ бе и обретеся”, телец, который “упитанный”, “упитан” и “питомый”; ах, сюжет в целом!), но в данный момент интересует меня, в основном, с точки зрения старшего брата. Именно так, потому что невозможно постоянно жить в напряжении идущего издалека блудного сына. Это всегда возможно чисто технически — в силу бесконечности пути, — но разум не успевает адаптироваться и переоценить шкалу таким образом, чтобы то, что ещё вчера казалось простительным, сегодня стало предательством Отца.

Позиция старшего брата — это позиция духовной засухи, обмеления реки жизни, стагнации. Нет, он не предавал Отца и не расточал его имение. Но одновременно всё жаркое прошло мимо него: как свинина на “стране далече”, так и козлятина — и, тем более, телятина — в отцовском доме. Его жизнь — это тяжёлый и неблагодарный труд, за который он имеет столько, чтобы не страдать от голода, но не больше.

“You decide your own level of involvement.” Это всё случилось со старшим сыном потому, что он, как и его брат, отказался de facto — пусть и не произнося громких слов — от сыновства, оставив себе только наемничество. Легко подниматься вверх, когда тебя гонит проклятие тяжкого греха. Гораздо сложнее быть собственным проклятием. Пойти и найти, что сделать с собой, за что взять ответственность в доме Отца. Подгонять и нудить себя непрестанно. Тогда на глупые детские обиды, что кому-то достался телёнок, не останется ни времени, ни душевных сил.

Что и правильно.

honestas: (Никто)

For a change, сегодняшний отрывок не вызывает у меня особенных проблем при интерпретации, кроме, быть может, самого конца. Ну, в самом деле, что сложного в совершенно практическом совете о выборе места за столом? Я честно и буквально следую ему и он работает ровно так, как обещано. С благотворительными пирами тоже в целом понятно, хотя, признаю, этот совет больше из серии “любите врагов ваших”: то, что довольно легко понять, но до осуществления нужно целенаправленно чапать порядочное время.

Дальше, конечно, интереснее, но всё равно довольно прозрачно. Фарисей замечает этак задумчиво, мол, хорошо было бы эту пол-литру раздавить с Моисеем. На что Господь отвечает ему притчей, из которой мы легко можем понять: пол-литра-то уже остужена, картошка сварена, селёдка почищена и порезана, а у людей всё какие-то левые дела находятся. Между пирующей Валгаллой и унылым мартовским снегом лишь одна стена — наше желание. (Хотя, конечно, в скобках не могу не заметить, что в целом образ как скандинавских посмертных утех, так и, скажем, мусульманского рая несколько отталкивающ своей — в самом деле — закольцованностью и отсутствием разнообразия. Равно, впрочем, как и понимание христианского рая в виде вечного марафона с лирами наперевес.) У Луки особенно ярко подчёркнуто, как Господь раз за разом старается донести до своих слушателей — и до нас тоже — что те, у кого нет желания вечной жизни, кто не задумывается об этом никогда — пролетят этой самой жизни мимо.

А вот последующий эпизод... Ох. Я понял, но формулируется с трудом.

Итак. Если кто идёт ко Христу и не возненавидит всё больше всего достойное любви, не отречётся самой жизни своей, не раздобудет брусок мыла и бухту крепкой бечевы, у того ничего не выйдет. “Ненависть” тут, конечно, в смысле отречения, а не в смысле отрицательных эмоций(потому что дальше вариация звучит как “не отречётся всего своего имения”), и тем не менее. И параллельно с этим — метафоры о бюджете на замышляемый проект и о разведке сил противника до эскалации полномасштабного силового вмешательства. В последнем случае, кстати, Господь предлагает просить о заключении мирного договора, подчёркивая ещё раз важность оставления всех привязанностей в прошлом. Что бы это значило?

Я так себе думаю, что, разумеется, надо стараться ставить Господа на первое место. И тем не менее, слишком уж просто любить Бога, которого мы не видим, не испытывая при этом никакого милосердия по отношению к своим ближним, которых мы видим каждый день. Это во-первых. А во-вторых, нам опять озвучен заведомо недостижимый идеал, перед которым мы можем сделать только одно: смирившись с собственной немощью, просить о помощи самого Господа. Нам не победить в этой схватке. Наших богатств не хватит и на половину путешествия в Небесный Иерусалим. Поэтому надо сразу оставить все попытки добраться самостоятельно и выходить на дорогу голосовать. Глядишь, как раз мимо будет проезжать ангел, собирающий с перекрёстков всякую шваль на пир в доме своего Господина.

Только бы ещё брачную одежду не забыть...

honestas: (Default)

Надо же, кто-то помолился. Благодарю и благодарю Подателя всяческих.


Сегодняшнюю главу хочется разобрать по стихам и писать на косяках, вешать в рамочки, вышивать на манжетах и так далее без остановки. И “если не покаетесь — все так же погибнете”. И про Иерусалим-смоковницу. И про зерно и правильную, нефарисейскую закваску. И про “не вем вас”. И — особенно, ибо эстетично весьма — тонкую шпильку в адрес Ирода: “Я и так уже собрался уходить. Сейчас, ещё немного поисцеляю и пойду”, — и не только Ирода: “Невозможно пророку умереть вне Иерусалима”.

Зацепился я в этот раз за “стыдяхуся вси противляющиеся ему, и вси людие радовахуся о всех славных, бывающих от него”. Эвона как всё интересно. Выходит, противляющихся-то не так уж и много было. Ну да, разумеется, пока что он чёткий мужик, красава, реальный учитель. Эффект каменных хлебов. Хорошо, что костяк Церкви из другого теста.

Про тесто тоже, кстати, одно из моих любимых мест. Катехизнуть и отмиссионерить никого нельзя. Не работает оно так. Да и в целом: Христос не требует от Иоанны бросить мужа (приставника убийцы Крестителя, на минуточку), ни от её мужа — бросить службу у Ирода. Креститель тоже к воинам предъявлял не такие уж невыполнимые требования. Пилат, смешавший кровь жертв с кровью жертвователей, через пару предложений становится аналогом упавшего столба — такая же нелепая случайность, не зависящая ни от кого, просто произошедшая. Даосизм продолжается, всё, не продвигающее в Пути хотя бы на шаг, должно быть проигнорировано. С этими задержками не нужно бороться. Бороться — значит, признавать субстанциональность, существование, значимость. Вдохните. Нет никакой ложки.

Христианство и буддизм, конечно же, очень похожи, особенно буддизм, как нам верно замечает Честертон. Но разница именно в цели — и потому нельзя быть одновременно последователем обоих религий, в методах же наблюдаем большое сходство. Мы не жаждем отречься от собственной личности — только от тех её обрывков, которые не являются нами на самом деле. Мы ждём и желаем лишь одного — Встречи. Всё остальное — прочь, майа, сгинь! Вас никогда не поражало, о, други, то, что Христос почти не творит чудес над неодушевлёнными несъедобными предметами? Нет трогательных историй о том, как Христос починил телегу или, в самом деле, двинул куда-нибудь гору. Или удержал падающую крышу. Или прекратил камнепад в горах. Или хотя бы льва исцелил. Всё, что могу вспомнить — хождение по водам, буря, кодрант в рыбьей глотке, увядшая смоковница. Рыба чудесных уловов была изжарена. Умножившиеся хлебы — съедены. Претворённое вино — выпито. Это всё потому, я считаю, что миру суждено погибнуть в огне и быть рождённым заново. А вот люди — люди останутся. Люди — самое ценное.

И поэтому-то Христос-виноградарь готов ещё раз окопать свою смоковницу и обложить её гноем, и подождать терпеливо — а вдруг будет толк.


Господи, ведь будет же, правда?

honestas: (Daria)

Что-то весна пришла не только на улицы Самары, но и в мою носоглотку. Всё течёт. Башню рвёт. Так что сегодня коротенько.

Закваска, как оказывается, бывает не только Царства Божиего, но и фарисейская, то есть, лицемерие. Как закваска, она сквашивает рано или поздно всё тесто. “Нет ничего тайного, что бы не открылось” — это как раз про лицемерие. Несмотря на то, что изображающий что-либо, чем он не является, зачастую думает, что изображает хорошо, окружающие чувствуют неискренность очень легко. Особенно в таких делах, как благовестие. Очень сложно петь знаменным распевом в одиночку в пустом храме и лажать при этом так, чтобы никому не было заметно.

А дальше в речах Господа начинается форменный даосизм, вот вы что хотите со мной делайте. И “кто меня поставил судьёй над вами?” (Спрашивает Верховный Судия, ага; но ведь спросили его суда о чём? О бирюльках, о блестяшках. О том, что преходяще.) И “не заботьтесь”. Не “не работайте”, но “не заботьтесь”. И при этом — “будьте готовыми”. Это же благородный муж в чистом виде, бездействием зарабатывающий на жизнь, но, как вода, всегда открытый изменениям, принимающий любую форму, покоряющийся, как молодая трава, под ветром судьбы (судьбы не в смысле предопределения, а в смысле внешних событий биографии), и потому остающийся целым и несломленным. Это я, однако, не христианство даосю, но, напротив, “Дао Дэ Цзин” интерпретирую в евангельском ключе.

Сам Христос, вечно готовый, активно желает развязки той истории, которую он начал в Вифлееме. Однако всё свершится не абы когда, а когда закат станет достаточно багров. Напомню темы первых глав: всё совершается в точности тогда, когда может совершится. Христос, как тот нож мясника из китайской притчи, входит точно между сочленениями истории, разделяя, разрезая, разрушая. Разделяя, как разделяет первый луч солнца ночь от дня. Разрезая, вскрывая наши гнойные раны испорченных сердец. Разрушая нашу темницу. Оставаясь целым и нетленным в конце, как и нож — незатупленным.

В отличие от меня, кто по делу и без дела бьётся о ближних самым острым краем. Считать мне надо, считать. А то растешут полма.

honestas: (Никто)

Я вспомнил, что пропустил один момент. Господь говорит, что его последователь должен “взять свой крест” и “идти” за ним. В свете серьёзной переоценки значения креста и превращения его в Крест, слова несколько потускнели, а ведь они тоже были “иудеям соблазн, эллином же безумие”. На наши деньги фраза звучала бы как-то так: “Кто хочет следовать мне, тот пусть добудет свою верёвку и кусок мыла и, взяв их, идёт за мной”. Или “дозу цианистого калия”. Хотя это довольно быстрая смерть, а смерть на кресте — штука неторопливая. В общем, отвергнуть самого себя нужно прямо конкретно, как в японском “Пути воина”.

С этим близко связан, мне кажется, мотив, выраженный притчей о самаритянине(не оставляет она теперь меня): всё же, хоть слушатель и ставится на место побитого разбойниками, о примере того, кто оказался ему ближним, тоже нужно помнить. Самаритянин отказывается отвечать на ненависть еврея законной обидой, оказывая ему благодеяние. Возлюбивший его как самого себя иудей отказывается от собственных принципов, предписывающих ненависть.

Налицо, кстати, несоответствие внешнего внутреннему, декларации и, простите, имплементации. Это тем более интересно, что чуть погодя Лука пишет, как Христос очень жёстко и прямо в лицо обличает другое несоответствие внешнего внутреннему: у фарисеев и книжников. Очевидно, что существует допустимое несоответствие и недопустимое несоответствие. По этому тоже есть притча, о двух сыновьях, которым отец сказал идти и работать в винограднике. Один сказал: “Да ни в жисть!” — а потом передумал и пошёл. Другой сказал: “Да, конечно”, — а сам никуда не пошёл. Вообще, похоже, что все эти наши земные устроения, споры о неведомом и невидимом, уставы, богослужебные языки, символика, музыка, гимны — это частично (всего лишь) средство самодисциплины, суббота для человека, а частично — вообще игрушки и детские песочные куличики, которым лишь сгореть в огне вечности. Человеческое отношение к окружающим человекам по Луке является гораздо более важным чем всё остальное. Даже молиться Спаситель учит своих учеников только будучи спрошен.

В нагрузку с молитвой, кстати, идёт любопытная идея. Предписывается “стучать, пока не откроют”, быть настойчивым и неотступным в своих просьбах. Это не что иное, как дистилляция воли, отсеивание сиюминутных хотелок от действительно глубоких желаний, от того, что по-настоящему беспокоит. Господь — любящий отец, а не мальчик на побегушках, всё-таки. Надо смотреть, чего просишь.

А то ведь можно именно это и получить.

honestas: (Никто)

Вот я-то постарался в прошлой главе, слова нашёл сильные да интересные, апостола Луку покритиковал, ага. А в десятой главе Господь — и евангелист с его помощью — прямо таки взяли и отняли у меня последнее, что я мнил принадлежащим себе.

Их теперь семьдесят, изгоняющих и исцеляющих. Они ходят парами.

Семьдесят.

Сорок восемь полюсов головной боли у Ирода.

Воистину, блажены очи, видевшие это, и многие хотели бы стать очевидцами происходившему тогда, но не повезло им с датой рождения. Тем не менее, даже чудотворения по большому счёту — тщета и преходящее. Главное чудо, которое случилось с апостолами — они встретили Христа. Это чудо в наше время доступно любому желающему. Желающих только не особо много почему-то, но это уже проблемы строго индейцев.

Вторая тема главы — притча о добром самарянине. Любопытно, что Христос возвращает вопрос обратно искушающему книжнику. Мне кажется, что здесь имеется чёткое указание на то, что уровень у каждого свой. Если бы книжник был не такой продвинутый и ответил в духе “не обижай родных и приноси регулярно жертвы в храме”, то ему всё равно было бы сказано: “Вот, молодец! Сам знаешь, что надо делать, а дурака разыгрываешь”.

Однако ж, книжник сказал то, что сказал, а ближнего Христос определил весьма любопытно. Если бы он хотел сказать, что “даже самарянин, хоть и язычник немного, тебе ближний”, то самарянином был бы впадший в разбойники. Вместо этого мы видим что? Правильно, пострадавший от нападения — правоверный иудей, а ближним он является для проходившего мимо кришнаита. Что из этого следует — честно, не знаю. Каноническую трактовку, думаю, помнят все, а какого-то нового прочтения в рамках традиции мне не видится, кроме, пожалуй, того, что любовь и милосердие к ближнему — это вообще внерелигиозное понятие и быть друг другу человеками обязаны все люди. Ну и потоптаться по национальной гордости, это да. Впадший в разбойники вудуист вызвал бы у книжника что угодно, только не сострадание, а услышав, что еврей снизошёл до дел милосердия по отношению к поганому, книжник бы либо завопил о нарушении закона, либо раздулся бы от гордости, мол, вот мы какие, иудеи, добрые.

Хотя... Вы знаете, а до меня дошло! Прямо пока писал — дошло! Не буду переписывать вышележащего — мне кажется, там осталась дорожка рассуждений, приведшая меня заключению, которое я сейчас изложу.

Почему-то всегда считается, что любовь проявляет самарянин, а он-то как раз проявляет милосердие. Кто же любит в этой притче ближнего, как самого себя? Вот, при дороге лежит побитый разбойниками еврей. Мимо проходит священник. Формально он ему ближний, но на самом-то деле между ними нет никакой близости: священник оставляет его лежать. Странно было бы любить такого священника. То же самое с левитом. Но следом приходит самарянин, тот, кого побитый, по идее, будучи евреем, ненавидит настолько, что не хочет прикасаться к нему. И самарянин относится к побитому по-человечески. Что осталось за кадром в притче? Правильно, благодарность побитого. Который полюбил самарянина, как самого себя, потому что тот помог ему в трудную минуту. Так что “иди и твори так же” — так же, как впавший в разбойники, а не как самарянин. Иди и смотри, кто к тебе добр, люби его за это независимо от его расовой и религиозной принадлежности.

Боже, и это так на поверхности лежало! А я, как слепой, ходил мимо этого двадцать лет! “А кто мой ближний?” — спрашивает книжник, и Господь, ответив ему притчей, повторяет вопрос: “Кто ближний побитому?” — и книжник, умница, отвечает: “Сотворивший милость с ним.” Ах, мне стыдно, честное слово. Кстати, иносказательное толкование притчи, где Добрый Самарянин — это сам Христос, получает новую окраску, хотя и вполне ожидаемую, и в традиции.

Про Марфу, если честно, уже не так интересно. Есть такие хозяюшки, которые из своего хозяйничанья делают культ, а ведь и правда — разговор с гостем(особенно — с таким!) останется в памяти надолго, временами даже навсегда, а вот обед довольно быстро изойдёт афедроном и будет забыт.

”Простое евангелие, евангелие для всех” — так говорят о евангелии от Луки. Подозреваю, так говорят те, кто читал его не очень внимательно. Ничегошеньки оно не простое.

С заумью и символизмом Иоанна было в разы проще.

honestas: (Никто)

Эти евангелисты такие подозрительно наивные люди временами, я прямо даже не знаю. Вот взять, к примеру, Марка. "Воскрес Иисус с утра в первый по субботе день". По своей грамматике фраза того же порядка, что и "Васисуалий проснулся утром в понедельник, принял душ и выпил чашечку кофе". Лука не отстаёт: "Созвав же [Иисус] Двенадцатерых, дал им силу и власть на всех бесов и недуги исцелять". Замечательно прямо. "Доброе утро, коллеги. На сегодня агенда такая: бесы одолевают, показатели исцелённых всё ещё отстают от запланированных, и вообще их много, а я один. Давайте уже подключайтесь, надо целить и изгонять." И апостолы такие: "Да ерунда делов, Учитель. Надо было сразу сказать, мы ж не звери какие, поможем, конечно".

Стоп-стоп-стоп.

Тут надо остановиться, прочитать этот стих десяток раз и проникнуться. Проникнуться прежде всего апостолами и их верой. То, что Господь им сказал на самом деле, разумеется, сильно отличается от легкомысленной дерзости, которую я себе позволил. А вот самих апостолов, я подозреваю, я процитировал довольно точно. Не удержусь, прокручу сюжет ещё раз. Подходит к вам ваш любимый Учитель, за которым вы последовали, бросив семью и работу, конечно, но оставшись смертным человеком и рыбаком до кучи. Подходит, возлагает вам на голову руки и говорит: а съезди-ка ты, Ваня, в Мытищи, а ты, Петя — в Кинель, кого больного найдёте, того исцелите. И Петя-то, между прочим, кивнул и отправился, а вот лично я-то смог бы удержаться от комментария, что я, вообще-то, инженер, а не офтальмолог, давайте я вам лучше рыбки поймаю программу напишу?

Короче, мурашки у меня по коже от такой “простоты”.

И не у одного меня. Реакция Ирода, у которого в области появилось тринадцать возмутителей спокойствия, вполне закономерна (для сравнения: представьте, что по Московской области ездит тринадцать фур, с которых — всего лишь! — спонтанно раздают по десять тысяч рублей любому желающему). Я бы на его месте, пожалуй, тоже начал бы считать по головам — этого убил, этого убил, этого в тюрьму засадил — откуда ж их столько взялось?

Следом же Иисус творит чудо об умножении хлебов, что, как кажется на первый взгляд, должно подпадать под одно из пустынных искушений. Однако же суть искушения была немного в другом: враг предлагал Христу сначала наделать хлебов, а потом уже учить и взывать к морали. Сейчас же люди пришли ради слов и чтобы увидеть Спасителя, а пищу получили “в нагрузку”, on the house. “Ищите прежде Царствия Божия и правды его”, и далее по тексту. А Ирод, замечу, всё греется, потеет и нервничает.

Что касается сравнения с детьми, то, по-моему, апостолам осталось до этого совсем немного. Они уже дети, им нужно только стать “хорошими” детьми. Иначе я не могу объяснить слова Петра на Фаворе — слова человека, который явно не соображает, что говорит (и монетка в копилочку “такое не придумаешь”, ага). Не могу понять, зачем апостолы меряются... ээ... достоинством — по-моему, совершеннейшее детство для тех, кто лечит паралич возложением рук, подагру — собственной тенью, а мигрень — головным платком. А уж “Господи, можно мы их всех убьём?” — так тут и пробу ставить негде, детсад самый настоящий. Мало быть ребёнком, получается, надо быть им правильно.

Заканчивается глава довольно жёсткими призывами Спасителя к новым кандидатам. О. Александр Мень считает — и здесь я с ним согласен — что это восхождение в Иерусалим — последнее для Христа. Поэтому он и поторапливает неопределившихся. У них времени почти не осталось.


А сколько времени осталось у меня?

honestas: (Default)

Сюжеты восьмой главы — известны и очень популярны даже в не особо христианских кругах. Притчу о сеятеле толкуют все, кому не лень. Легион бесов — тоже известный образ, равно как и несущееся к собственной гибели бесноватое свиное стадо.

Отмечу лишь, что если раньше Христос спасённым говорил помалкивать о чуде, то сейчас он, напротив, послал гадаринского бесноватого проповедовать о милости божией, бывшей на нём. Вообще, повествование набирает небывалую раньше динамику. Стихов в тексте почти нет, а чудеса, которые творит Иисус — всё удивительней. Будто крещендо невидимого оркестра всё ярче и напряжённей. Господь натурально меняет мир на ходу, не особо оглядываясь на физические законы. Теперь можно — теперь Иисус имеет собственное имя как толкующий Писание с властью в голосе и нарушающий субботу. Поэтому про свиней хочется думать, что прыгали они с высокого берега, спасаясь бегством от близости Божества: уж слишком заманчива параллель с третьим искушением — “прыгай сам, сатано!”.

Отдельно подчеркну фразу Спасителя:”Кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает, что имеет”. Сказано-то, конечно, о понимании и разумении, но уж столько раз я наблюдал, как это правило выполняется для почти чего угодно! Для милосердия и доброты, для знаний и умений — да для кучи всего верно это не особо справедливое правило. Что с этим делать-то, конечно, вполне очевидно: аккуратно считать свои таланты и использовать имеющиеся для приобретения больших. Но сама закономерность поражает. Впрочем, до талантов, насколько я помню синоптиков, мы ещё дойдём.

Напоследок хотел бы отметить тот факт, что наверняка будущие жены-мироносицы были для того времени явлением небывалым, а их роль спонсоров общины — очередной частью скандала, который в итоге и довёл эллинов до безумия, нам же даровал силу Божию, коею, Господи, заступи и помилуй нас.

Profile

honestas: (Default)
honestas

May 2015

S M T W T F S
     1 2
34 56 789
1011 121314 1516
17 18192021 2223
2425 262728 2930
31      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 06:52 pm
Powered by Dreamwidth Studios